|
Страница 16 из 21
Недописанный рассказ
Однажды привели меня путевые дороги в маленькое село,
затерявшееся среди тульских степей. Черняево или Черняхино - сейчас и не
припомню. Прошел я в тот день около сорока километров, сил идти дальше не было,
как же возликовало мое сердце, когда, поднявшись на очередной пригорок, внизу
увидел огоньки. Деревня ложилась спать, но, к моему счастью, ночлег удалось
найти очень быстро, буквально во втором или третьем домике от края. Мои хозяева
оказались симпатичными людьми. После позднего ужина мы долго разговаривали.
Алексей Иванович и Евдокия Ивановна были на удивление общительными,
словоохотливыми, и вскоре я узнал много интересного из истории села, в которое
завела меня судьба. Среди занимательных повествований о жизни черняевских селян
одно показалось мне поразительным. Алексей Иванович вспомнил, что еще до
революции жил здесь поляк, врач по профессии: "Кажется, ссыльный", - как
выразился мой хозяин. Ни фамилии, ни имени его, увы, вспомнить он не смог.
По всей видимости, личность поляка, оказавшегося вдали от родины, в этой
глухомани была исключительная. Словно легенду передал Алексей Иванович рассказ о
том, как излечивал врач безнадежных больных, как спас от неминуемой смерти
богатого помещика. И когда благодарный пациент предложил врачу огромные деньги -
"старики сказывают, Бобринский, помещик тот, на коленях стоял: позволь, мол,
тебя отблагодарить, проси, что хочешь", поляк наш только усмехнулся: не в
деньгах, говорит счастье.
Всю жизнь врач прожил холостяком, правда, опять-таки, местные легенды
приписывали ему романтическую связь с дочерью местного богатея. Но больше всего,
помнится, поразил меня конец рассказа Алексея Ивановича. Слова его я передаю
дословно: " Дожил наш поляк до глубокой старости. Не знаю, почему он так из села
и не уехал... Как же фамилия его была? Вот ведь памяти никакой не стало! Да, а
тут немцы пришли. Оккупация у нас не долго длилась, власти, почитай, никакой не
было. Немцев прогнали быстро, но все равно, время тяжелое, сами понимаете. Одним
словом, обокрали наши мужики поляка, он с голоду и помер". Алексей Иванович
произнес это несколько сконфуженно, будто он виноват в смерти старого врача.
Хотя, конечно, жителей села эта история не красила. Меня же тогда словно током
ударило. Отчего-то явственно представилась ужасная картина: одинокий человек,
всю жизнь отдавший людям, лечивший их, может быть, принимавший роды у их жен, а
они у него единственный мешок картошки украли... Уже на следующее утро Черняево
осталось далеко за моей спиной, но история ссыльного врача не отпускала. Более
того. Я так много думал об этом поляке, что вскоре он стал мне кем-то вроде
родственника. Не написать о нем я не мог. У поляка появилась фамилия и имя -
Йозеф, по-русски Осип Генрихович Млынарский. Постепенно родилась биография.
Одним словом, прошло два - три года и Осип Генрихович стал для меня абсолютно
реальным человеком. Но, самое главное, моя фантазия продиктовала и окончание
всей этой истории. Врач на смертном одре прощал неблагодарных черняевцев или
черняховцев, будучи всю жизнь лютым безбожником вдруг звал к себе священника, а
поскольку был по вероисповеданию католиком, - принимал веру народа, с которым
прожил шестьдесят лет. Вот почему для меня такими же реальными людьми стали
выдуманные мною священник отец Василий, его жена, местный балагур старик
Белоусов. Разумеется, не забыл я и о дочери местного богатея, которая стала
учительницей и всю жизнь, несмотря на то, что у нее были уже взрослые внуки,
продолжавшая любить Осипа Генриховича. Не стоит и говорить, как душещипательно в
моей фантазии представала их несчастная любовь.
Впрочем, как бы сейчас я не иронизировал над собой, до сих пор чувствую, что мой
вымысел почти все время соприкасался с правдой, с жизнью, которая бывает
диковиннее самой изощренной фантазии.
Короче, историю ссыльного поляка оставалось только записать на бумаге. Я так
долго мысленно начинал писать этот рассказ, что первые строчки лились будто сами
по себе.
" Ходики на стене пробили полночь. Полная луна, смахнув с себя очередную тучку,
осветила горницу в доме черняевского священника отца Василия. Он любил это
время. Позади дневная беготня по требам, скромный ужин вдвоем с матушкой,
вечерняя молитва. До завтрашнего утра можно не думать о картошке, которой в доме
осталось полтора мешка, о худой церковной крыше... Отец Василий смотрел на луну,
лившую свой тихий свет на уснувший мир. На душе было, - как он любил говорить
сам - благостно.
Яко луну и звезды основал еси Ты, Господи, - прошептал он слова псалма, но даже
сверчок за печкой не мог бы расслышать шепот отца Василия". Дальше по сюжету в
окно постучали. Смиренный священник, не ропща, пошел по зову к умирающему врачу,
хотя мысленно недоумевал, идя по пустынной дороге, зачем безбожнику, да еще
поляку, русский священник? Также легко получился и диалог отца Василия и Осипа
Генриховича. Я изо всех сил старался, чтобы умирающий, а точнее его просьба о
крещении была убедительна. " Осип Генрихович, откинувшись на подушку и глядя в
потолок, беззвучно шевелил губами, словно подыскивая то, самое важное слово, с
которого нужно начать разговор. Отец Василий тихо кашлянул.
- Да, да, я сейчас. Не пугайтесь, я в памяти.
- Ничего, ничего. И вправду, подожду.
- Удивлены? Я, признаться, сам... удивлен. Но вот решился, наконец.
- На что, простите, решились, - деликатнейший отец Василий продолжал
недоумевать, что от него хотел Млынарский.
Осип Генрихович повернул голову и посмотрел прямо в глаза священнику:
- Василий Петрович, я перед смертью хочу православным стать.
- Вы?! - только и сумел выговорить тот, - но вы же...
- Я знаю, кто я. И как свою жизнь прожил, никто лучше меня не знает. А в
Евангелии, если не ошибаюсь, есть притча о наемных работниках, которых
виноградарь взял на работу в самый последний момент, когда виноград почти уже
весь собрали. И ведь за труд их заплатил, как и тем, кто работал с самого
начала.
- От Матфея глава двадцатая, - почти машинально произнес отец Василий.
- Точно. Так что вас смущает, дорогой Василий Петрович? А! Мое безбожничество,
которым я открыто бравировал вас смущает?"... Диалог получился большой. В
конечном итоге, поляк убеждает священника совершить над ним таинство крещения. Я
тоже старался быть во всеоружии и в специальной литературе вычитал, как должен
проходить обряд обращения католика в православного.
Мой священник за долгое свое служение ни разу не совершал его. И вообще, он был
ошеломлен просьбой Осипа Генриховича. А тот, думая, что молчание вызвано
сомнением, продолжал убеждать - и священника и, видимо, самого себя: Я ведь из
своих семидесяти восьми только семнадцать жил в Польше. А все остальное с вами,
с русскими то есть. Посмотрите на мою комнату. От Польши здесь - вон та картина
нашего художника Шерменовского. И все. - Он улыбнулся чему-то. - Даже привычки
все ваши плохие - моими стали".
Дальше священник объявлял поляку, что по правилам он должен... Впрочем, мне
опять легче будет сослаться на уже написанное: "Он долго листал книгу, наконец,
обрадовано хмыкнув, прочитал вслух:
- Архиерей, или иерей, приходящего да исследует, како разумеет учение римско-
латинской церкви; также покажет ему разнствие оного учения православной
церкви... - на мгновение отец Василий поднял глаза, помолчал, а затем произнес с
несвойственной ему решительностью:
- Случай особый. Будем считать, что я обо всем вас расспросил и вам рассказал.
Смотрим дальше: " По довольнем же испытании и наставлении повелит ему исповедать
все грехи, елики от юности своея памятствует".
- Я не ослышался, Василий Петрович, от юности?
- Да, Осип Генрихович. И это очень серьезно, - и добавил, словно ставя точку: -
без исповеди нельзя".
Ну а дальше, как вы догадались шла исповедь. Рассказ мой плавно подходил к
концу. Мне осталось дописать совсем ничего: священник читает отпускную молитву,
причащает умирающего... Последние строки: хозяин дома, в котором я ночевал,
будучи в Черняеве ведет меня на сельское кладбище, дальше следуют мои
размышления о бренности земного бытия, о вечности... Но слова, доселе сами
просившиеся на бумагу, будто исчезли куда-то. Несколько дней, что дней - недель,
я мучился над этими последними двумя страничками. И все безрезультатно. Словно
невидимая сила, могущественная и всесильная не хотела такой концовки.
Тогда я по самонадеянности решил идти напропалую: напишу, что напишется, пусть
плохо, но рассказ должен быть дописан.
И буквально на следующий день я заболел, и мне было не до рассказа. Затем какие-
то другие дела, проблемы. А однажды мне приснился сон. Мне приснилось Черняево.
Я иду по его пустынной улице, на лавке возле одного из домов сидит старик.
Увидев меня, он встает и уходит в дом. Я пытаюсь его окликнуть - не
останавливается. И только на пороге обернулся: Ты думаешь, так легко простить?
Я проснулся - и все понял. Один подвиг мой герой совершил - он честно и
бескорыстно всю жизнь служил людям. На второй - простить их за причиненное зло -
сил духовных не хватило.
То, что я хотел написать - было сказкой, красивой сказкой с умилительным концом.
Я за моего героя, не пережив и сотой доли того, что пережил он, совершил свой
суд. Свой, а не его. Видимо, ссыльный врач сделал другой выбор. И не мне
осуждать Осипа Генриховича. Наверно, Бог не захотел моей лжи. А потому я бросил
рассказ недописанным. Правда, совсем недавно рука сама потянулась к бумаге:
" Умирал Осип Генрихович легко, без боли. Все время хотелось спать. И словно во
сне, перед ним вставали лица людей, которых он когда-то знал. Они приходили,
молча и внимательно смотрели ему в глаза и уходили. Последней пришла покойная
мама. Ему стало так одиноко, так тоскливо, такая жгучая обида обожгла сердце,
что слезы сами потекли по его впалым щекам...
- Все напрасно, все бессмысленно, - прошептал Осип Генрихович. - Жизнь - сон. И
ты сон, мама. Горький сон. - Мама тоже ничего не сказала. За окном на ветру
клонился долу вяз, посаженный им сорок лет назад. Он один, один в целом мире,
оплакивал Осипа Генриховича. Когда последний вздох вырвался из груди умиравшего,
ветви вяза, влекомые порывом ветра, застучали в окно, но он их уже не слышал".
Жаль, но других листков я не сохранил. Так и остался недописанным, а точнее
ненаписанным рассказ про жившего когда-то ссыльного польского врача, фамилию
которому я придумал сам.
31.08.97 г.
|